Избранный должен страдать

Александр Сорге — о том, почему жизненный опыт у нас измеряется исключительно в литрах выхлебанного дерьма. И с чего люди верят в «глубинный народ», «русскую хромосому» и «блокадный код»

Наши солнечные, богом помазанные на царствование чиновники с заграничными латифундиями — поистине кладезь неиссякаемой мудрости, когда разговор заходит о русском народе. То один заявит об открытии какой-то дополнительной русской хромосомы, то другой настрочит манускрипт о мифическом «глубинном народе», которого никто не видел, но который точно есть. Третий и вовсе направо и налево рассказывает о «блокадном коде» и «генетической памяти» предков, инсталлированной в прошивку каждого россиянина.

И удивительно не то, что речи эти звучат тем громче, чем пустыннее полки в магазинах, а то, что многие до сих пор к ним прислушиваются, несмотря на эти самые пустые полки. И вроде бы парадоксальная ситуация: нас, так сказать, а мы крепчаем, кормимся грезами об эфемерном величии. Однако у сакральной мантры «чем хуже — тем лучше» есть логика, причем логика, подтвержденная психологами. Просто, чтобы разгадать ее смысл, надо задаться вопросом: «А лучше — для кого?».

Что бы ни мололи своими бескостными языками наши политики, что бы они ни придумывали, единственная подлинная русская национальная идея — это страдание. Периоды Великих Страданий, которые случались по тугоумию самодержцев-идиотов, стали таким историческим клеем, который своей слизью слепляет общество. Дни же избавлений от этих страданий — не праздниками, но поводами напомнить окружающим о нашей тяжелой судьбинушке. Именно поэтому жизненный опыт у нас измеряется исключительно в литрах дерьма, которые ты выхлебал, а наиболее чтутся те, кто испил больше остальных.

Страдай за царя и Отечество — и станешь национальным героем. Страдай во имя всех угнетенных или Господа Бога — и станешь святым мучеником. Ну а хочешь, вообще варись в самоедстве, а потом пропитывай этим кислым узваром страницы и возносись в пантеон отцов-классиков русской литературы.

Школами Жизни у нас именуются учреждения, где выдаются наибольшие порции этого самого жидкого и зловонного опыта: армия (славная некогда не боевой подготовкой, а дедовщиной и унижениями), тюрьма и абстрактная «улица». Это, так сказать, смотровые площадки, откуда видится Жизнь, а кто там не был — тот щенок и ссыкуха. Да и вообще, не страдал — не мужик.

В принципе, это вполне закономерно. На земле, где суровая зима часто длится гораздо больше трех месяцев в году, где приказы никогда не обсуждаются, какими бы полоумными они ни оказывались, а за вольнодумство частенько можно было получить либо дубинкой по хребтине от охранки, либо путевку в оздоровительный ГУЛАГ, мытарства — единственное мерило опыта. Ничего другого просто не остается.

Конечно, кто-то может подумать, что тяготы и невзгоды закаляют дух и именно поэтому так ценны. Однако любой здравомыслящий человек скажет, что все это — срань собачья. А дипломированный психотерапевт добавит, что терзания — прямой путь к неврозам и психотравмам. Нет, все гораздо интереснее. Благодаря Пелевину каждый слышал про «когнитивный диссонанс», однако не все до конца понимают, что же это словосочетание значит.

В 1934 году в Гималаях случилось сильное землетрясение. И хоть пострадала лишь небольшая часть Индии, в остальных областях страны возникли слухи: скоро последуют еще более разрушительные толчки в новых местах. Эти опасения, несмотря на свою беспочвенность, распространились по всей Индии: люди верили, что скоро произойдет еще одно землетрясение. Леон Фестингер, автор теории «когнитивного диссонанса», пришел к выводу, что домыслами индийцы пытались оправдать иррациональное чувство ужаса: если есть страх, значит должно быть и то, что этот страх вызывает. То же самое происходило и после теракта в питерской подземке, когда поползли слухи о втором и третьем взрыве: напуганные люди просто пытались найти объяснение своему страху. А пытаясь найти объяснения тому, что мы чувствуем, что с нами происходит, мы не ищем истину на пыльных полках — мы, скорее, берем то, что впишется в нашу картину мира.

Обычному человеку сложно поверить в беспочвенность страха, самоуверенному — признать собственную ошибку, а верующему — осознать, что случившееся с ним — лишь череда случайностей, а не божественное провидение.

А теперь, как говорится, следите за руками. Неожиданное появление швабры в вашем анусе наверняка вызовет у вас массу вопросов. Причем самым насущным будет «а какого хрена вообще происходит»? Если у вас есть возможность, вы начнете протестовать и постараетесь вытащить черенок. Ведь инородные предметы в заднем проходе, засунутые туда насильно, не вписываются в образ жизни нормального человека. Но если вам заломят руки и заткнут рот, через некоторое время вы, скорее всего, начнете искать оправдания происходящему с вами. И даже придете к выводу, что такие процедуры полезны для здоровья. Так вы будете пытаться преодолеть когнитивный диссонанс, исходя из новой «шваброцентрической» картины мира. Фестингер приводил простой пример: если появится очередное исследование, где связь рака и курения установлена со стопроцентной вероятностью, заядлый курильщик скорее скажет, что он курит умеренно, чем бросит сигарету. Либо начнет искать положительные стороны в курении.

Более того, если страдание становится коллективным, оно начинает объединять людей. Австралийский психолог Брук Бастиан провел эксперимент, в ходе которого всячески измывался над подопытными: например, заставлял их есть острые перцы. Обнаружилось, что социальные связи в группе «страдальцев» после эксперимента оказались более прочными, нежели в группе, не подвергавшейся общим «пыткам». Это очень простая логика, заложенная в нас эволюцией: если вы съели пуд соли на пару с кем-то — значит, этого человека стоит держаться, ведь он поможет вам выжить и в следующий раз. Коллективное страдание сплачивает. Посмотрите на любые организованные группы: банды и армейские подразделения, тоталитарные секты и религиозные культы, африканские племена и даже студенческие братства — каждый член такого сообщества подвергается испытанию болью или унижением, часто даже систематически. И существуют такие сообщества не вопреки суровым испытаниям, а благодаря им.

А теперь представьте, что таких «изнасилованных» — огромное количество, и что страдают они вместе, подбадривая друг друга. Возникает огромная эхо-камера, где каждый лишь поддакивает соседу: альтернативная точка зрения о том, что «швабра — плохо», либо отсекается («вы все врете!»), либо искажается в соответствии с привычной картиной мира («да, плохо, но нужно потерпеть»). В такой камере прекрасно всходят идеи, которые не просто вписываются в картину мира, а наполняют ее глубоким смыслом, делают ее яркой и красочной. Терпеть уже нужно не просто так, а потому что идет мифическая гибридная война, линия фронта которой проходит и через прилавки с дорогими продуктами, и через интернет с тотальной слежкой, и через квартиры политических активистов. Поэтому-то и работают все эти басни о «глубинном народе», «блокадном коде» и прочая чушь. Дать человеку заветное откровение в такой ситуации — это все равно, что протянуть ему стакан холодной воды в жаркий полдень. Страждущего не надо убеждать выпить воду — он и без этого сделает это. Ведь, когда ты превращаешься в «глубинно-богоизбранного», в жилах которого течет секретный код, терпеть становится намного проще. «Сын великой нации» прикольней, чем «грузчик».

Это как одновременные кнут и пряник, только вот пряник метафизический, а кнут вполне реальный.

Многие внимают сладким речам не потому, что глупы, а потому что на этой мифологии держится их мир. Вполне естественно, что люди, которые предлагают вытащить черенок и отдубасить им насильника, воспринимаются как предатели, изменники и прочие ренегаты. Ведь без этой злосчастной деревяшки мир обитателей грез просто рухнет, и огромная дыра будет зиять не только в заднице, но и в душе. Страшная правда в том, что людям не нужно ни хлеба, ни зрелищ. Можно всего лишь дать человеку идею — и он будет сыт всю жизнь.

September 16, 2019
1
235

Колонка строгого режима. Часть 20

Лавкрафтовский ужас и пепельница с надписью BOSS: Mr. Nobody потихоньку обустраивается в бараке и узнает, как зеки наказывают нарушителей «тишины и спокойствия»

Нас гораздо проще сделать несчастными, чем счастливыми. Это одна из тех простых истин, которые знакомы буквально каждому. Правда, иногда, взрослея (к сожалению, в мрачном смысле) и набираясь опыта, некоторые учатся находить радости в мелочах. Жить так у меня не выходит, сколько бы я ни старался. Трезвый анализ подсказывает, что это уже серьезно — прямо какая-то трагедия духа. Зато годы, проведенные здесь, научили не искать источник счастья в людях.

Я завидую тем, кому не дано обычное среднечеловеческое ощущение, что ты — особенный, что у тебя все будет иначе, что с тобой не случится ничего плохого. Жизнь с самого начала бросает нам в лицо правила игры, а мы их не видим. Это напоминает гуляющие по интернету оптические иллюзии: например, сильно заштрихованный рисунок кошки. Твоя задача заключается в том, чтобы найти ее глазами. Сделав это, ты уже не сможешь потерять кошку из виду. Так происходит и с истинами — наблюдая со стороны, ты будешь видеть только штрихи, но когда обнаружишь что-либо самостоятельно, «развидеть» правду не получится.

Я понимаю, что правила игры обратны нашей бессознательной убежденности в преимуществе перед другими. То, что случается со всеми, будет происходить и со мной. Но когда твое личное счастье зависит от другого человека, истина снова заштриховывается. Снова рождается чувство исключительности, и чем дольше это продолжается, тем более безжалостным и болезненным будет удар, который разъебет твое восприятие светошумовой гранатой. Хорошо что тогда, семь лет назад, я был один и знал, что на свете нет человека, который может хоть на секунду задуматься о моей судьбе. И мне не о ком было думать.

Тогда, заходя в барак с табличкой «5-й отряд, 9-й отряд», я был неуязвим.

Началось многообещающе — двое широкоплечих парней вели под руки третьего, бледного и бесшумно шевелящего губами. Они зашли в просторное помещение, видимо, служившее умывальником, и закрыли за собой дверь.

Пока я стоял возле лестницы на второй этаж, ко мне подходили десятки людей, задавая вопросы, ответы на которые я подготовил, еще когда находился в СИЗО. Среди всех прочих выделялся один человек — худой высокий мужчина, очень взрослый на вид. Разговаривая, он яростно и стремительно жестикулировал, что не помешало мне рассмотреть засиненные наколками руки. На правой была такая татуировка:

Чуть ниже красовалась надпись: «В этот волшебный сон». Наколотая фраза звучала в одной композиции про Магадан, которую я в тюрьме услышал впервые. К тому же кто-то напевал ее в «столыпинском вагоне»:

Ма-а-агада-а-ан,

Значит опять домой,

В этот волшебный со-он.

Ма-а-агада-а-ан,

Той короткой весной

Я, как пацан, влюблен.

В песне сквозила какая-то особенная безысходность и спокойное принятие своей судьбы. Будто все хорошее уже было и больше никогда не будет. Тогда между моей жизнью и этими строками проводилась некая параллель. Я до сих пор не могу простить себе ту минутную слабость, когда русский шансон затронул струны моей души.

На каждом пальце правой руки моего собеседника были наколоты синие перстни, значения которых я не знаю даже сейчас. А на пальцах левой — цифры, видимо, означающие, что он родился в начале 80-х (иллюстрация).

Последнюю цифру заменял знак вопроса — смысл этой наколки тоже остается для меня загадкой.

Я сделал вывод, что этот почти состарившийся мужчина — какой-то блатной. Неспроста же у него столько тюремных партаков. Тем более, раньше (лет десять назад) за наколки был спрос — тату требовалось заслужить и «обосновать». На меня сыпались вопросы:

— Откуда сам?

— Из Москвы.

— А откуда именно?

— СВАО.

— А что за беда?

— Убийство.

— И сколько дали?

— ****ать лет.

— Ебать ты людоед. А чем по воле занимался? Работал?

— В универе учился.

— Ясно. Короче, я тут завхоз. Меня Дед зовут. Сейчас с ребятами пообщаемся, место тебе подберем, куда упасть.

Завхоз — «красная» должность. Он должен знать, сколько человек в отряде, кто из заключенных в карцере, а кто на свидании.

Я стоял в окружении незнакомых людей, продолжая отвечать на вопросы, и вдруг из умывальника раздался крик. Потом послышался громкий удар (следом пришло понимание, что такой же звук предшествовал крику) и снова вопль, уже с какой-то другой интонацией, слегка плачущей. Люди вокруг меня начали затравленно оглядываться, как будто то, что мы слышим, — необъяснимое явление, вроде призраков или оживших мертвецов. Снова крик, непрекращающийся. Он стал фоном, внутри которого слышались удары. Иногда вопли становились громкими и злыми, а порой — почти умоляющими. Я никогда не слышал, чтобы человек кричал так жутко.

Дверь, за которой происходил этот пиздец, открылась, и оттуда вышел какой-то качок. Мне удалось увидеть, что происходило в умывальнике: на полу ничком лежал человек. На его руках стоял здоровый парень с лицом генетически ущербного — оно светилось радостью. На некоторых людей насилие действует как кокаин — блуждающая улыбка, блеск в глазах и даже мурашки. Ноги жертвы были зафиксированы между ножек табуретки, на ней сидел другой качок. Третий — собственно, сам палач — был толстенным мужчиной низкого роста. Он стоял рядом с лежащим на полу парнем и вытирал со своего лба крупные капли пота. Он держал полутораметровый шланг, в некоторых местах обмотанный проволокой. У «орудия» была деревянная рукоятка, рассчитанная на то, чтобы держать его двумя руками. Толстяк замахнулся снова и дверь захлопнулась. Затем — удар и долгий дикий вопль, прерываемый чередой новых ударов.

Я не мог представить, что же сделал этот человек, чем заслужил такое наказание. Поэтому к моему не слишком стабильному эмоциональному состоянию прибавился какой-то лавкрафтовский ужас.

Через десять минут пытка прекратилась — из умывальника вышли трое спортсменов с красными от усилий лицами. Другие люди принялись бродить туда-сюда: заходили в пыточную, мыли посуду или просто наливали себе воды, перешагивая через тело, лежащее на холодном кафеле. Меня поразил этот контраст — всеобщее безразличие к несчастному на фоне каких-то бытовых дел. Все это не укладывалось у меня в голове — насилие не может и не должно быть настолько привычным. Тем временем избитый парень начал, кряхтя, подниматься. Пошатываясь, подошел к раковине и сунул голову под струю холодной воды (горячей, разумеется, не было). На него иногда поглядывали, но в остальном никто так и не проявил участия.

— Ну, что ты тут залип?

Из оцепенения меня вывел вопрос завхоза.

— Пошли, тут тебе нехуй делать. Пацаны зовут на разговор. Сумку оставь здесь, возле лестницы, — сказал он.

Мы поднялись на второй этаж, повернув налево, прошли по коридору и остановились перед закрытой дверью.

— Дальше сам. Только постучись.

Мой робкий стук, чье-то «Заходи», и я оказался в небольшом помещении с хорошей отделкой — оно напоминало номер в неплохом отеле. Посередине комнаты стоял стол, на нем — стеклянные кружки с чем-то горячим, тарелки с конфетами (не советскими «Ромашками», а всякими «Твикс»), пепельница с надписью BOSS (я едва удержался, чтобы не скорчить брезгливую рожу — все эти вещи, излишне характеризующие своего владельца, вроде футболок «sex-инструктор» или кружек с тем же BOSS, всегда вынуждали ставить плачевный диагноз) и, конечно же, небрежно лежащие смартфоны. Вокруг стола располагались мягкие диваны: из колонок доносилась песня — слух резали убогие рифмы (позже я узнал, что это играл «Каспийский груз»). Тяжелые шторы были плотно задернуты. За столом сидела та самая троица, которая избивала зека несколько минут назад.

— Ну, здравствуй. И откуда ты у нас такой? — сказал первый и, судя по всему, главный из них.

Мне не очень была ясна его формулировка — что вообще значит «такой»? Какой «такой»? Внешне я уже давно перестал сильно отличаться от подавляющего большинства осужденных.

— Здорово всем, — сказал я.

Я уже давно привык разговаривать, как уголовник — мне достаточно было просто переключить что-то в голове, и вот я уже то и дело твердил «базару нет», повторяя мимику, которая должна была сопутствовать этим словам. Мне сразу вспоминается прекрасная Толоконникова, пришедшая на интервью Дудя в мусорском кителе. Последний — вещь материальная, а моя мимика, интонации и лексикон — наоборот.

Оказалось, под фразой «откуда ты у нас такой» имелось в виду следующее: мне двадцать лет, учился в университете, залетел по серьезным статьям на длительный срок, попал в карцер еще с карантина по странной повинности.

Когда человек приезжает в лагерь, о нем уже все известно: где жил, кем жил и как, кого из «людей» знает и т.п. В черных колониях это обусловлено в первую очередь тесным общением уголовных элементов по всей стране. Даже если ты жил в самом захолустном поселке, смотрящий найдет, кому позвонить, чтобы «пробить за тебя».

Здесь осведомленность была другого рода: из разговора с качками (который длился больше часа) я понял, что они только выдают свои знания обо мне за плоды кропотливых «пробиваний». Спортсменам, видимо, был предоставлен доступ к моему личному делу, приехавшему со мной в колонию и составленному ментами — от следователей до ключников на разных «централах». Поэтому никаких неожиданностей во время разговора не возникало — в нужных местах я отвечал уклончиво, а в других — вежливо, но категорично.

Беседа закончилась так:

— Лагерь у нас своеобразный. Живи тихо, спокойно, никуда не лезь и все будет нормально. Пойдем посмотрим, куда тебе упасть.

За час болтовни я так и не присел. Слово «упасть», произнесенное качком, оказалось очень точным — спать хотелось неимоверно.

Поднявшись на второй этаж, я увидел умывальник (он же — кухня: напротив раковин стоял большой стол, за которым что-то готовили на двух электрических плитках). Неподалеку — двери туалета и душевой (мне объяснили, что этот душ — не для всех). Коридоры слева и справа от умывальника вели в жилые «секции», по тридцать-сорок человек в каждой.

Я зашел в большое помещение с четырьмя окнами по одной стороне, рядами шконок вдоль стен и телевизором, прикрепленным под потолком в самом конце этой огромной комнаты. Сам телик, кстати, был недешевым — я сразу понял, что его стоимость оплачивали те, кто не мог жить «тихо и спокойно». Лучше так, чем страдать под резиновым шлангом, как тот бедняга.

Меня расположили где-то в середине секции. В самом конце (как говорят, «в углах») спали спортсмены, а в начале — петухи (их тут было всего двое), шныри и другие сомнительные с точки зрения качков личности.

У местных спортсменов и их приближенных, помимо своей душевой и прочих привилегий, был даже дресс-код: они все носили только Nike — от тапок до кепок. Мобильные телефоны (разумеется, сенсорные) имелись только у них. Для обычных «мужиков» был выделен общий телефон на секцию, черно-белый Nokia.

Я познакомился со своими соседями (один из них сидел с 1993 года — это впечатляло), и мы вышли на улицу — в 16:00 в колонии проводилась проверка. Осужденные стояли на плацу по пять человек в шеренге, а сотрудники сверяли количество зеков, попутно вглядываясь в лица. Я заметил, что никого из спортсменов на проверке не было. После того как нас посчитали, я вернулся в барак, лег на кровать и, несмотря на шум вокруг, быстро провалился в сон.

September 13, 2019
0
256

Колонка строгого режима. Часть 19: Одухотворяющий карцер и террор «спортсменов»

Тюрьма внутри тюрьмы, философские мысли и дюжее меньшинство, подчиняющее пьяное большинство

В романе «Над кукушкиным гнездом» Кена Кизи (многие помнят фильм «Пролетая над гнездом кукушки») был один колоритный персонаж — дед-хроник, который только и твердил:

— Я устал. Я устал. Я устал.

По какой-то причине это чувство не покидало меня с первого дня, как я попал в тюрьму. Даже попытки суицида совершались мной от усталости — тут не было места ни храбрости, ни трусости, хотя и принято считать, что толкать на подобное частично должно одно из двух. Нет нужды встречаться с чем-то непреодолимым — достаточно того, чтобы тебя каждодневно подтачивали маловажные детали.

Рутина убивает чаще шекспировских драм. Даже сейчас я не могу вспомнить, писал ли об этом раньше. И это тоже подтачивает. И почему почти каждая часть моей колонки начинается с какого-то мрачного фатализма?

Но на этот раз повод для пессимистических настроений был — я загремел в карцер (в этом словосочетании даже слышится звон кандалов) на десять суток, еще не успев подняться в лагерь.

Кажется, я когда-то писал, что любое закрытое учреждение исправительного типа напоминает маленькую модель мира (как Эйфелева башня в стеклянном шаре с бутафорским снегом).

Событиям, которым понадобились бы годы, чтобы, так сказать, произойти, здесь нужно гораздо меньше времени — жены изменяют, друзья предают и прочее. Твои дни угасают еще быстрее и бестолковее. Или, по словам одного певца, переходят со счета на счет.

В нашем маленьком мире тоже можно попасть в тюрьму, быстренько отсидеть и выйти — если постараться, можно успеть прочувствовать ничтожную долю эмоций, которые испытывает человек, оставивший холодный щелчок зоновских ворот за своей спиной.

Но в те времена до полного освобождения мне было очень далеко — я собирал вещи в штрафной изолятор. Получился аскетичный на вид мешок (вернее, наволочка, служившая мешком) с довольно скудным содержимым: два полотенца, кусок мыла, зубная паста и щетка. В карцере запрещены чай, кофе, сигареты и любые продукты питания. Проще говоря, в моем мешке было все, что в штрафном изоляторе разрешено.

Несколько «Удачи, братан», парочка «Мягкой посадки», десяток рукопожатий — и вот я уже лежу на деревянном полу изолятора, а мой сосед рассказывает о недостатках пола бетонного. Это важно, потому что спальные места пристегиваются к стенам (как в некоторых русских банях). С 22:00 до 05:00 «кровати» отстегнуты, но в другое время спать можно только на полу. Со сном здесь, кстати, проще — в карцере нет камер, разве что иногда сотрудник поглядывает за заключенными через глазок в двери.

Штрафной изолятор — место трудноописываемое. Здесь сыро, темно и жарко. В одном конце карцера висит тусклая лампочка, в другом — окошко размером со школьную тетрадь. Через него в центр камеры пробивается луч света. Благодаря ему видно, насколько тут пыльно — внутри луча постоянно что-то клубится, оседает и снова клубится. Подозреваю, как и в наших легких. Туалет, стол с одной лавочкой и мой сосед Али. Почти пустой интерьер, отсутствие видимых занятий. Но несмотря на внешнюю скудность, наполненность этого места поражала.

Али никак не мог замолчать, хотя потом я узнал, что вне описываемых событий он был неразговорчивым человеком. Мой сосед просидел в одиночестве около двух месяцев, и когда я зашел в камеру, его тоска превратилась в океан красноречия. Истории Али были разными — от трогательно-чистых до омерзительно грязных. И реагировал я на них соответствующе — иногда брезгливо, с трудом дослушивая до конца, а порой — уважительно приподняв брови и открыв рот. Мне никак не удавалось уложить этого человека на одну из многочисленных полочек в голове, наклеив подходящий ярлык (в те годы я еще нуждался в них).

Сейчас я понимаю, что ни он, ни я, ни кто-либо другой не являемся кем-то или какими-то. Постоянной величины не существует и в каждую секунду мы — уже другие. И нас прежних нет. Именно поэтому Али не «изменился», когда перестал травить свои истории и произносить по сорок тысяч слов в день — меняться там было просто некому. Прошлое моего соседа, его опыт и переживания будто бы вступали в химическую реакцию с темнотой, сыростью и одиночеством карцера, порождая «разговорчивого Али». В этом смысле бытие определяло сознание, а сознание — бытие.

К ощущению «наполненности» пребывания в штрафном изоляторе добавлялись странное спокойствие и, как бы это ни звучало, умеренность в желаниях. Мне не хотелось того, о чем я мечтал обычно, — в хороших сигаретах было слишком много ядов, в пище — жиров, а в красивых девушках — пороков. В, как мне раньше казалось, приятных формах досуга теперь я видел бессмыслицу.

Это не была защитная реакция моего мозга. Я не превращал страстно желаемое и недостижимое в ненужное (как говорят — «не очень-то и хотелось»). Может, даже минимальная форма аскезы очищает сознание, как хорошая диета — тело.

Я не говорю, будто бы нам с Али казалось, что мы не сидим в темной камере, а собираем лекарственные травы в горах Тибета, но спокойствие было.

Некоторые темы странно действовали на Али: когда я спрашивал про положение дел в колонии, мой сосед мрачнел и становился немногословным. Чуть позже пришло понимание, с чем связано замалчивание, казалось бы, самого важного. Уже больше пяти лет в колонии «рулили» спортсмены.

Здесь я сделаю небольшое отступление в историю. В России сотни исправительных учреждений: помимо «черных», «красных» и мест, где эти силы постоянно противоборствуют, есть лагеря другого, скажем так, сорта. В некоторых странах (Россия, Франция, Япония, часть государств Южной Америки и Средней Азии) довольно продолжительное время существует уголовный (воровской, уркаганский и т.п.) свод законов и понятий. Мир, в котором физическая сила почти ничего не значит, и даже финансовое благополучие не всегда может помочь. Логическая иерархия, относительная прозрачность, видимость справедливости (или не только видимость).

Насколько мне известно, в нашей стране пресловутый арестантский уклад начал формироваться еще во времена Петра Первого. Довлатовские «воры в законе», отрубающие себе руки топорами, лишь бы не работать на красную власть (не менее преступную, чем они сами — разница лишь в масштабах) — это не блатные мифы. Советский Союз, наводнив лагеря политзаключенными, сделал движение из трех букв сильнее и осмысленнее — кровавый режим был слишком очевидно несправедлив. Интеллигенция сидела бок о бок с матерыми уголовниками, и если поначалу вторые презирали первых (часто взаимно), то с годами контингент объединялся благодаря преступлениям системы.

В 90-е годы все это вылезло наружу, обнажив свое уродство с помощью новых кадров. Люди, никогда не сидевшие, не знающие законов, по которым старался жить преступный мир, покупали оружие и почему-то считали себя «имеющими право» убивать, грабить и так далее. Больше половины вопросов решалось стрельбой и резней, а сила, хамство и наглость, как точно отметил Серебряков, стали национальной идеей. Вернее, так было почти всегда (и, возможно, так и будет), но в 90-е это выразилось наиболее ярко.

В лагере, где я оказался, происходило нечто схожее. До 2007 года колония была черной. Мало того, все безбожно пили: как зэки, так и сотрудники буквально валялись под заборами. А затем привезли, казалось бы, не слишком значительное число дюжих ребят (что такое 50 человек против тысячи). Однако едва живые тела смотрящих или вылетали из окон, или просто лежали под шконками с переломанными конечностями. Когда ты валяешься в «каптерке», только-только загнав себе героина по вене, а в помещение врываются три-четыре мастера спорта по боксу, то несколько оставшихся секунд дееспособности вряд ли удастся провести с большой пользой. Намерения дюжих ребят сразу посыпятся на тебя градом ударов и, если повезет, потом ты будешь благодарить судьбу за то, что твой ум не погрузился в ницшеанскую мглу на всю оставшуюся жизнь.

В общем, спортсмены взяли лагерь под свой контроль за один день. С этого момента в каждом отряде было как минимум два человека из их касты. «Шныри» готовили еду, стирали и исправно получали по мордам, а обычные заключенные ежемесячно платили непонятно за что, но, как обычно бывает в таких случаях, известно куда. Разумеется, некоторые зеки тоже захотели стать «спортиками» — жить так же хорошо, вести себя так же вызывающе. Поэтому у спортсменов появилась широкая сеть доносчиков — как только кто-нибудь заговаривал о справедливости, о законах (как арестантских, так и общечеловеческих), качки сразу же узнавали об этом. Затем события развивались совсем печально для заговорщика — его пытали и били в наставление другим. Три года моего пребывания в этой колонии попали под период «правления» спортсменов, и я застал как минимум пятьдесят таких экзекуций. Бывало, человек терял сознание (не от повреждений головы, а от боли), но его приводили в чувство, обливали ледяной водой, а затем продолжали издевательства.

Ничего из этого Али не рассказал. На расспросы о лагере, который ждал меня наверху, зек отвечал уклончиво. Мой срок в карцере пролетел быстро и почти незаметно. После 16:00 в дверь камеры дважды ударили ключом и сказали:

— Mr.Nobody, с вещами на выход.

Али так и остался в изоляторе — кажется, ему удалось прописаться там надолго.

Дневной свет полоснул меня по глазам и я, щурясь как крот, направился в карантин — забрать оставшиеся вещи. Внутри был только один зек — завхоз карантина. Он мыл пол в коридоре и, увидев меня, сразу направился за моими пожитками, видимо, чтобы я не наследил.

Передавая мне сумку, он сказал:

— Остальных подняли в лагерь позавчера. У тебя девятый отряд.

Суеверность — не моя черта, но я все равно потратил несколько минут на то, чтобы вспомнить, что в моей жизни было связано с девяткой. В голове одиноко всплыла «Балтика», и оказалось сложно однозначно сказать, хороший это знак или плохой.

«Жилая зона» представляла собой длинный плац, справа от которого параллельно друг другу стояли шесть двухэтажных бараков. На каждом здании висели большие таблички, и потеряться было трудно. Я миновал столовую, школу, какое-то кафе (так гласила надпись) и шел, вглядываясь в жилые здания по правую руку, — таблички девятого отряда пока не было видно. Логика подсказывала, что отряды должны располагаться по порядку — первый, второй, третий. Но, похоже, государственные репрессии касались не только отдельных людей, но и сфер метафизических — грязно насилуя сначала все смыслы по очереди, а потом все хорошее и светлое в целом, — логика относилась к последнему. Поэтому я не повел бровью, увидев на четвертом по счету бараке табличку «9-й отряд, 5-й отряд».

August 31, 2019
0
183

Будущее телевидения за шпицем-гипнотизером

Данила Блюз уверяет, что интернет безнадежно отстал от телевидения и будущее — за собакой-гипнотизером

В интернете бытует стереотип о том, что наше отечественное телевидение давно устарело: все самое клевое, модное и передовое — оно в Сети, а телик смотрят только пенсионеры и староверы из глухих таежных сел. Что там в этом телике? Вечный КВН, «Поле чудес» и куплеты Бандурина с Вашуковым, тогда как в интернете… Нет, скажу я вам! Утверждать, что телевидение старо, может лишь тот, кто ничего не понимает в будущем.

На днях по соцсетям начал распространяться короткий видеоролик — отрывок из передачи канала «Россия 1» «Удивительные люди», где маленький черный шпиц по кличке Принцесса гипнотизировал людей. Собака, высунув язык, долго смотрела в глаза каждому из участников ТВ-шоу, и те, засыпая, падали в гору из подушек как подрубленные. Ведущие, распахнув рты, наблюдали за действом и перешептывались: «Собачка правда в глаза смотрит!»

Примечательно, что сама передача вышла еще в прошлом году, а ролик в Сети набрал популярность только сейчас. Это к слову о якобы отсталости телевидения. Как показывает практика, отстает от трендов пока только интернет.

Собака-гипнотизер — это же настоящее будущее телевидения! Вспомните визионерский мультсериал «Футурама» от одного из главных пророков современности Мэтта Грейнинга (Гроунинга, Гроенинга — как кому удобно). Сколько его предсказаний сбылось в одних только «Симпсонах», посвященных современности. А сколько всего сбудется из «Футурамы», действие которой происходит в далеком третьем тысячелетии? Это нам только предстоит узнать! Ну, одно уже точно сбывается: на ТВ пришла собака-гипнотизер. Если кто помнит, то «Футурама» предсказывала — у существа под названием гипножаба будет свой отдельный канал на телевидении. Что там происходит? Ничего, на белом фоне сидит гипножаба и смотрит вам в глаза своими выпученными гипнотическими бельмами. Это ли не будущее?

Что в своей сущности есть телевидение? Развлечение и пропаганда. К этой же простой формуле, кстати, движется и интернет — посмотрите, в какую помойку превратился, например, YouTube. Там ведь либо дегенеративные видео в духе инструкций по изготовлению слайма, либо еще более дегенеративные политические расследования от Камикадзе.

Так вот, раньше вместо гипножабы сидел какой-нибудь Кашпировский и в прайм-тайм пучил глаза на телезрителей. Сейчас там сидит Соловьев, эта тетка из программы «60 минут» или лысый из «Время покажет». Они тоже проводят сеанс коллективного гипноза, только по несколько другой методике.

Если гипножаба, шпиц по кличке Принцесса и Кашпировский вводят зрителя в транс пронзительным взглядом, то методика вышеперечисленных передач использует цыганский метод: когда человек теряет рассудок от обилия противоречивой информации, которая одновременно вливается ему в уши. Как действуют цыгане? Они окружают свою жертву и начинают тараторить ей в уши совершенно разные установки: «Позолоти ручку», «Дай, погадаю тебе, яхонтовый мой», «Ребенок голодает, от поезда отбились, неделю не кушали», «Купи героин, дорогой, очень хороший, сама вчера три штуки скушала». Человек не знает, куда ему отвечать и кого слушать, и в итоге теряет волю, отдает свой лопатник, часы и подписывает дарственную на квартиру. Точно так же действуют отечественные политические ток-шоу, там представители двух противоположных точек зрения одновременно орут друг на друга в течение часа: «Крым наш!», «Крым не ваш!», «Трамп!», «Путин!», «Зеленский!» и так далее. В итоге к концу передачи сознание зрителя превращается в пластилин. Выходит ведущий и лепит из этого пластилина все, что ему угодно. И подобные сеансы психобичевания проходят на каждом канале.

Интернет скоро подхватит все эти фишки, недаром туда в последнее время хлынуло столько народу из телика. Но не потому, что за интернетом будущее, а как раз наоборот: потому что там вся эта движуха находится в зачаточном состоянии. Они просто столбят себе еще не вспаханное поле для будущей порочной деятельности.

Но, как мы видим, телевидение вновь опережает Сеть: нашлась уже замена и Соловьеву, и Синдеевой, и лысому из «Время покажет» — черный шпиц по кличке Принцесса. Недолго осталось ждать момента, когда, собравшись всей семьей за столом, жители необъятной России приучатся включать телевизор и два часа глядеть в бездонные черные глазки маленькой собачки. А очнувшись по окончании передачи, будут чувствовать себя бодрыми и отдохнувшими, с неясным, но очень острым желанием идти на выборы.

August 27, 2019
0
133

«Видела бы ты, какая в поезде милиция». Полицейские против милиционеров

Данила Блюз вознамерился опровергнуть модный тезис о том, что «мусора — позор России». И вспомнил времена, когда в нашей стране вместо добренькой полиции была страшная оголтелая милиция.

Как только ты начинаешь вздыхать о былых временах (о том, что раньше было «ух!», а теперь — «эх»), моментально должны приезжать специальные службы и увозить тебя в дом престарелых. Самое старперское дело — сравнивать настоящее и прошлое. От таких бесед веет бабкиным комодом, валерьянкой и немощью. Но даже при таком раскладе, даже рискуя прослыть ностальгирующим старпером, я скажу: вы, молодежь, совсем ебанулись!

Я серьезно охуеваю, когда слышу от молодых и дерзких, как они дико ненавидят ментов. Я в ахуе от этой модной кричалки «мусора — позор России». Да вы мусоров не видели, щенки! Нет, я не буду сейчас оправдывать полицейское насилие на митингах — это однозначно плохо: плохо бить женщин в живот так, чтобы у них потом было сотрясение мозга, плохо хватать мирно стоящих граждан и тащить их в автозак, я за свободу митингов и собраний, гарантированную нам Конституцией.

Я говорю в целом об антиполицейских настроениях, которые начинают расцветать среди молодежи. Неужели основание для них — эти вот ролики с митингов? Если так, то это печально, потому что, как по мне, полиция реально шелковая по сравнению с милицией из 2000-х и 90-х. Когда проходила полицейская реформа в 2011 году, все похихикивали, дескать, херня все это, шило на мыло поменяли, как были мусора, так и остались. А ничего подобного, ничего не осталось.

Помню милиционеров из своего юношества. В какой-то статье тех времен я писал, что испытываю одинаково неуютное чувство, когда ко мне приближаются менты и гопники. Это потому, что разницы между ними никакой не было — обшманать и отобрать у тебя деньги или телефон могли одинаково и те, и эти. Милиционеры младшего состава являли собой удручающее зрелище: недавние дембеля, которые не смогли найти нормальную работу (или просто не хотели ее искать). Как и гопота, свой гнев, свою неудовлетворенность они срывали на тех, кто слабее. Причем если гопники могли тебя просто по велению души отмудохать, то власть ментов над тобой была безгранична.

Тебя могли запихать в вытрезвитель, потому что у них план по алкашам не выполняется, или забрать в отделение и там пытать противогазом с хлоркой, заставляя взять на себя какую-нибудь жуть. Все как в старой песне группы «НАИВ» «Порядок и спокойствие», когда тебя «сажают в обезьянник», а утром ты чалишь домой с «разбитым таблом».

Милиционеры были тогда нищие и злые. Сейчас либералы возмущаются, что, мол, Путин псам режима повышает зарплату за то, что его охраняют. Так и хорошо, что повышает, потому что раньше, при той зарплате, бабки рубились именно с населения или с крышевания разного рода подпольной деятельности. Думаете, голодные менты возьмут и встанут на сторону протестующих во время митинга? Нет, они будут еще злее мудохать людей дубинками. Уже проходили.

А гляньте на полицейских сейчас. Чистые, трезвые, вежливые. Все «здравствуйте» да «будьте любезны», да «не соблаговолите ли, милостивый государь». Раньше ты попробуй на мента наведи камеру — сразу дубинкой промеж глаз прилетит, и это было в порядке вещей. А сейчас — полная прозрачность, хоть ты весь день за ним с камерой ходи — глазом не моргнет. Даже жаль их иной раз. Какая-нибудь пьяная тетеха лежит на асфальте обоссанная, материт их, угрожает, а они, вместо того чтобы ей берцами ребра сломать, церемонятся, как с принцессой, увещевают: «Ну что же вы, женщина, как вам не совестно, ну перестаньте, люди же смотрят».

А вездесущие малолетки наслушаются своего блатного рэпа про то, какие менты козлы, насмотрятся «Кактус ТВ» с Камикадзе и начинают качать права, словно они юристы из ФБК. Их бы в воспитательных целях хорошо ремнем отходить по жопе. А нынешние полицейские только менжуются, опускают очи, как девицы, и уходят плакать. Наверное, о своей неблагодарной ментовской доле.

Повторюсь, это все я безотносительно к насилию на митингах и каким-то частным случаям беспредела. Сейчас избиения и хамство все-таки исключения из правил — раньше подобное творилось на каждом шагу: у всех в арсенале была история, связанная с ментовским беспределом. И это тогда считалось нормой. Сегодня же все такие нежные стали, что уже и в живот их не бей, и руки им не заламывай. «Что это такое, я в харю менту плюю, а он меня дубинкой за это. Беспредел!» Да вы охуели, ребята!

У меня в 2011 году был текст, он назывался «Куда ушли милиционеры?». И закончить я бы хотел финалом оттуда. «Но я верю — и вера моя крепка, — что в день последней битвы, когда в стране начнется бардак, хаос и демократия, когда наступит самый последний, самый пиздецовый митинг, спустятся с небес те старые милиционеры с усами и в фуражках. И оттаскают за волосы какую-нибудь крикливую бабу, дадут ей в ебало и скажут: «Хорьки, блядь! Кто еще? Че те не нравится?!». И наступит порядок и спокойствие, потому что «еще» будет никому не надо и всем все вдруг понравится».

August 26, 2019
0
450

Политическая экология

Александр Сорге — об изнасиловании матушки-планеты, экоактивистах и грязном ремесле под названием «политика».

Недавно, выйдя из магазина, я распаковал пачку сигарет и кинул целлофановую обертку в урну. Но порыв промозглого питерского ветра подхватил кусок прозрачного пластика и унес его куда-то вдаль, в бесконечное серое уныние. И тут же у меня развился острый приступ угрызения совести: от осознания, что я отравляю матушку-планету, превращаю родину моего будущего ребенка, который еще даже в яйцах не болтается, в токсичную свалку. От этой горькой мысли я закурил горькую сигарету, но вместе с никотином в голову пришла мысль: почему мегакорпорации продолжают упаковывать в пластик все что ни попадя, коррумпированные чиновники забивают железобетонный болт на переработку этого пластика, а мудак все равно я?

Пластмассовый мир, похоже, действительно побеждает. Причем в прямом смысле этого слова: куски одноразового пакета обнаружили даже на дне Марианской впадины, а совсем недавно пластик нашли и в какахах тюленей.

Уж не знаю, зачем ученые ковырялись в звериных экскрементах, но на то они и ученые, чтобы бить палкой по какому-нибудь говну и смотреть, что из этого выйдет.

Человечество, пукая и рыгая в своих мерзких бензиновых автомобилях после поглощения своих мерзких говяжьих чизбургеров, постепенно затягивает углекислую удавку на собственной шее.

Экотренд — вообще самый трендовый тренд на протяжении последних лет двадцати. Все эти воины социальной справедливости и мультигендерные цветноволосые личности — лишь перхоть времени, а вот битва за будущее планеты — она, понимаешь, нескончаема. И если ты откажешься присоединиться к этой Великой Войне, то тебя, конечно, не линчуют, но одарят пренебрежительным взглядом с ноткой отвращения. Мол, ты, падла такая, не только сосиски из мяса жрешь, а не авокадо, который раза в четыре дороже, но еще и полиэтиленовую обертку от этих сосисок в мусоропровод выкидываешь! Можно сказать, ставишь раком и насилуешь кормилицу-природу, своих будущих детей и каждого антарктического пингвиненка!

Нужно снижать потребление пластика, поднимать конопляную промышленность и использовать экологичные шопперы, кушать сою и бобы, одеваться только в секонд-хенде, чтобы снизить свой углеродный след. И, конечно же, репостить слезливые видео, чтобы к движению присоединялось еще больше народу. Мол, «возьмемся за руки, друзья» — вместе мы можем многое, да? Но заводы как штамповали пластиковые бутылки, так и штампуют, а одноразовые пакеты как копились на свалках, так и копятся: проблема не в том, что мы потребляем огромное количество пластика, проблема в том, что перерабатывается всего девять процентов.

Осознанное потребление — вещь, наверное, богоугодная. Только какой от него толк, когда половину из всего углеродного следа человечества оставляют всего 10 процентов богатейшего населения планеты. И вот эти 10 процентов: кинозвезды, политики, владельцы фабрик, заводов и пароходов пытаются втолковать мне, мне и какой-нибудь Зинаиде Пердинишне с зарплатой в 15 тысяч, что это мы с ней должны ответственнее относиться к потреблению. Так может, лучше заставить толстосумов поумерить свои аппетиты? Может, лучше спросить с хозяев заводов, что коптят небо над нами и чиновников, что забивают болт на переработку пластика? Только вот незадача — они не сидят в инстаграме, не лайкают трогательные фотографии нерпы, запутавшейся в пластиковом пакете. И им абсолютно плевать, сколько там было выброшено углекислоты при производстве их трехпалубной яхты, отделанной красным деревом.

Вся эта теория малых дел — лишь изощренный способ аутофелляции, придуманный богатыми дядями для наивных дурачков, чтобы они не лезли в серьезный бизнес. Хипстерские секонд-хенды и веганские забегаловки, экологичные шопперы и электросамокаты вместо машин — вы, блять, серьезно? Какой толк от ваших сраных шопперов, когда под Архангельском строят свалку, способную превратить весь Русский Север в токсичную пустошь? Какое, к черту, осознанное потребление, когда в Норвежском море медленно протекает мини-Чернобыль под названием «Комсомолец» — подарок советской империи? Нет, ребята, вы либо трусы снимите, либо крестик наденьте. Конечно, это не значит, что нужно бросать мусор мимо урны или наступать на хвост бездомным животным. Просто делать все эти малые дела нужно уже после того, как налажена большая система.

А иначе пикеты, репостики и петиции — просто способ ментальной мастурбации, где важен процесс и ощущение эрегированного эго, а не результат: какой смысл сортировать мусор, если его все равно потом вывалят в одну кучу?

По идее, тут на помощь должны приплыть бородатые рыцари, пахнущие дурман-травами — экоактивисты, эти доброкачественные метастазы гражданского общества. Они бы могли помочь недовольным жителям написать кляузу в спортлото на близлежащий завод, что сливает химикаты в речку, или сколотить партию зеленых, чтобы отстаивать свои интересы в парламенте. В крайнем случае, нанять команду лоббистов и пиарщиков, которые сумели бы протолкнуть какой-нибудь полезный для природы законопроект. Например, ввести налог на пластик: в Британии подобный закон помог снизить использование одноразовых пакетов на 85 процентов, в Дании — на 90 процентов.

Но вместо этого тот же Гринпис предпочитает закупаться сверхсовременными кораблями и вертолетами, чтобы повесить свой сраный баннер на очередной нефтяной платформе. Да, кто-то скажет: все эти громкие акции нужны для привлечения внимания к проблеме. Что, мол, проблему заметят СМИ и раструбят о ней через оптоволоконные рупоры. После этого массы широкой общественности начнут недовольно бурлить и, конечно же, делать еще более щедрые пожертвования, чтобы активисты смогли купить еще более современные лодки и устраивать еще более громкие акции. Где-то здесь подвох, не находите?

Да и все эти экологические фонды — далеко не такие зеленые, какими хотят казаться. Громкие лозунги не мешают Всемирному фонду дикой природы сотрудничать с диктаторами и производителями химического оружия и заниматься банальным экокрышеванием. А примкнувшее к ним стадо фанатиков-активистов, которые ни черта не смыслят ни в экологии, ни в климатологии, делает их похожими на компашку пассионарных рэволюционэров, которые наломали дров, а что с этими дровами делать — не знают. Потому что среди них нет никого, кто сумел бы затопить печку, и уж тем более того, кто спроектировал бы паровой котел. Зато, благодаря граммовым мозгам и дичайшему зуду в заднице, эти «активизды» проводят совершенно бессмысленные пикеты и выдвигают абсолютно дебильные требования (вроде распила танкера Brent Spar), которые не только не идут на пользу матушке-природе, но еще и вредят ей. Есть Грета Тунберг — она, чтобы привлечь внимание к проблеме глобального потепления, отказывалась ходить в школу по пятницам и даже ездила в Давос махать своим маленьким кулачком перед толстокожими бюрократами. Есть полтора миллиона школьников по всему миру, последовавших примеру Греты. А есть горстка биологов, которые совершенно точно не прогуливали школу в детстве. И вместо того чтобы пикетировать, ученые лазали по вонючим свалкам — искали бактерии и грибы, которые умеют перерабатывать пластик — и таки нашли! Угадайте, от кого из них пользы больше?

Мессианство — это, конечно, круто. Иисус и его двенадцать кентов тоже много проповедовали за все хорошее против всего плохого. Только вот остальные его последователи занимались делом, а не языком мололи: кто хлебушка напечет, кто осла пророку приведет, а кто и апостола приютит. Забота о природе — это не нелепые акции. Это когда конструктор проектирует ядерный реактор так, чтобы он не засрал все вокруг в случае большого бадабума. Это когда экономисты и бизнесмены хотят не только высосать все профиты из матушки-природы, но и сделать так, чтобы Земля после них не схлопнулась. Это когда юристы разрабатывают законы не под давлением международных эконаемников, а вместе с экспертами. И депутаты, которые эти законы принимают, даже и в ущерб собственным интересам.

Когда я закуривал сигарету, в сотнях километров от меня два пилота пытались посадить огромный пассажирский лайнер на кукурузное поле. Как выяснится позднее, самолет потерял оба двигателя оттого, что в них попали чайки, кружившие над ближайшей свалкой. Свалкой нелегальной. Все эти лидеры экологических протестов, международные активисты и просто сочувствующие им блаженные каждый раз лупят себя по груди и истошно орут, что природа не имеет границ, Земля — наш общий дом, а они сами — вне политики. Более дерьмовый лозунг придумать сложно. Одни и те же люди готовы постить картинки с горящей Сибирью, отказаться от пластика и подписывать петиции против вырубки очередного леска, и при этом отказываются ходить на митинги и ни разу не посещали избирательную кабинку, ведь они «аполитичны». Политика представляется им серьезным бизнесом, которым занимаются солидные дяди в двубортных пиджаках: какой-то грязной субстанцией, кипящей в высоких кабинетах с дубовыми столами. Но этой пресловутой субстанцией пропитано все: и травинка, и лесок, в поле каждый гребанный колосок.

Каждый раз, когда вы вдыхаете городской воздух с троекратным превышением уровня диоксинов, во сне ли, когда едите или трахаетесь, — вы уже участвуете в политике.

Соглашаясь жить в дерьме рядом с заводами, которые не только не ставят фильтры на трубы, но и не платят ни копейки в бюджет за то, что отравляют воздух, вы тем самым делаете свой выбор. И берете за него ответственность. Почему-то, когда разговор заходит о таких высоких материях, как спасение далеких амазонских лесов и борьба с тихоокеанским мусорным пятном, большинство начинает брызгать слюной и радостно кричать «вместе мы — сила!» А когда речь идет о том, чтобы заставить власть заняться переработкой мусора, все почему-то опускают взгляд и начинают что-то там бубнить про «начни с себя». Да, начинать нужно действительно с себя. Но не покупая гребаные холщовые сумки, а заставляя государство решать проблему. Бастовать не против заражения радиоактивным цезием берегов Белого моря, а против тех, кто это заражение допустил. И выгонять их на мороз.

August 23, 2019
0
354
Show more